«В камере мне посчастливилось встретиться с Алесем Пушкиным. Этот человек меня поразил»

— В камеру, где нас было 15 человек на 15 квадратных метрах, как издевательство кинули буханку хлеба. В этот момент у всех были только одни ассоциации — с концлагерем, — вспоминает заключение на Окрестина в первые дни протестов 2020 года бывший политзаключенный Павел (имя изменено в целях безопасности — С.).

Про моменты, полные надежд и ужаса, про незабываемые встречи в неволе с Алесем Пушкиным и Виктором Бабарико и про любовь, которая случилась внезапно, но осталась надолго, Павел рассказал «Салідарнасці».

«Там фактически людей забивали, и слышать это и понимать, что происходит, было невыносимо»

Павел по образованию инженер. На одном из брендовых беларуских заводов он занимал невысокую руководящую должность.

— Несмотря на стаж и даже положение, зарплата у меня была совсем небольшая, до 300 долларов, — вспоминает собеседник. — Мы тогда с первой семьей смогли взять в кредит однокомнатную квартиру. Но чтобы отдавать кредит, мне приходилось подрабатывать в такси.

Тем временем на работе все чаще стали происходить авралы такого типа: одному человеку в стране что-то подумалось, наше начальство сразу взяло под козырек — и началось: вводятся новые документы, требуют срочно увеличить выработку на человека и т.д.

При этом как продавать продукцию, никого не интересовало. За почти 20 лет, пока я там работал, были времена, когда вся продукция разлеталась, но было и когда работали на склад.  

Еще до 2020 года Павел ушел с завода на частное предприятие и работал там в охране. Как и многих, его очень возмутило отношение власти к ковиду. А события, которые развивались в стране позже, заставили впервые проголосовать на выборах.

— До этого я ни разу не ходил на выборы. Не специально, просто не считал их чем-то важным. В 2020 году они стали главным событием. Я, как и другие, наивно надеялся, что Лукашенко уйдет.

Кульминационным событием для меня стало объединение штабов. Это было очень вдохновляюще. После я стал активно ходить на разные акции, сам раздавал белые повязки и делал плакаты.

В день выборов, проголосовав, я остался сидеть в школьном дворе у своего участка и наблюдал за людьми: 95% шли с белыми лентами. Видел буквально пару человек без них.  

С собой у меня была колонка, я включал наши протестные песни. Это всем поднимало настроение. Помню, как колонка разрядилась, и, чтобы не тратить время на зарядку, я побежал в ближайший магазин и купил новую.

Ближе к вечеру люди, выходившие с участка, стали делиться, что туда не пускают независимых наблюдателей. Мы решили вместе зайти в школу и поддержать их.  

На небольшой площадке перед закрытыми турникетами нас столпилось несколько десятков человек. Напротив, в холле, стояли участковые и члены комиссии.

Конечно, избиратели были недовольны, кто-то предлагал прорваться через турникеты. Я был против насилия и предложил написать жалобу в Центризбирком и прокуратуру о недопуске наблюдателей, и всем под ней подписаться.

Мне передали ручку с бумагой, и я стал писать. Но дописать не успел — зашел ОМОН. Они не хватали собравшихся, но настойчиво провожали к выходу.

Меня задержали, потому что увидели в руках бумагу с ручкой. Но в тот раз задерживали лайтово, просто провели в автобус, где были обычные силовики. Я даже успел позвонить родным.

Мы стояли весь вечер, однако ко мне подсадили только одного парня. Он, кстати, оказался журналистом, потом мы с ним вместе прошлись по всем камерам на Окрестина.

В этом печально знаменитом месте пыток Павел провел всего несколько суток, о которых не хочется вспоминать. Но и забыть невозможно.

— В изолятор нас привезли уже за полночь. Там был ужас. Причем не столько для нас, задержанных 9 августа, сколько для тех, кого задерживали на следующий день.

От самих сотрудников мы услышали, якобы на Пушкинской пострадали в драке два омоновца. Этим они стали объяснять свои последующие зверства.

В первый день я видел не так много избитых. При этом нас самих до входа гнали через шеренгу с дубинками. Но тогда они еще так не жестили, можно было даже увернуться.

В 3-хместную камеру загнали 15 человек. Ни на следующие сутки, ни через день нас не покормили и не напоили. Нам не говорили причины задержания, не предоставляли адвокатов.

Утром 11 августа мы стали требовать еду и соблюдение законных прав. В камере есть кнопка для вызова, мы ее зажали и не отпускали. Бунт поддержали и в других камерах. В коридоре страшно выла сирена, задержанные колотили во все двери — грохот стоял неимоверный.

И тут открывается дверь камеры, а за ней с двух сторон цепи омоновцев через весь коридор, лестницу, прямо до выхода в прогулочный дворик. Они кричали: «На выход, с***!» и уже били всех, не жалея сил.

В тот раз можно было даже не пытаться уворачиваться, все равно внизу всех поставили на колени-руки за спину и продолжили избивать, повторяя: «Кому там адвокат нужен был?».

Били по спине и пяткам. Это очень больно, особенно тем, кто был в летних шлепанцах. Я был в кроссовках, поэтому по пяткам не так сильно чувствовал, но мне отбили плечо.  

Нас вернули в ту же камеру и бросили на всех ту буханку хлеба, мы ее поделили.

Потом нас перекидывали по разным камерам, я всегда оказывался вместе с журналистом, с которым нас задержали. Мы старались поддерживать друг друга и остальных, так как понимали, что мы старшие. Большинство были молодые ребята.

Вечером задержанных из всех камер завели в прогулочные дворики. В нашем оказалось 120 человек на площадке 6 на 6 метров! Мы стояли, прижавшись друг к другу, и не могли повернуться. В соседнем ребята вообще лежали «штабелями».

Так продержали до 12 часов следующего дня. В ту ночь как раз похолодало, а забирали многих накануне в шортах и майках.

Из дворика я попал в камеру уже на 5 человек, она была метров 25, но и нас туда набили 25 человек. То есть метр на человека — такая пропорция на Окрестина сохранялась все время.

Следующую ночь я запомнил, как самую ужасную. Страшно было даже не оттого, что над нами накануне поиздевались, а от того, что мы слышали с улицы.

Оттуда доносились глухие удары дубинками по телу и редкие, такие же глухие стоны. То есть там фактически людей забивали, и слышать это и понимать, что происходит, было невыносимо.

В те последние сутки нас, наконец, стали кормить. Когда принесли еду, увидели, что в углу сидит парень и не шевелится. Мы ему: «Иди, поешь», а он говорит, что не может двигаться, потому что спина болит. Стали просить вызвать ему скорую.

Скорая приехала и его вынесли на носилках с предварительным диагнозом «перелом позвоночника». Были и другие сильно избитые ребята. Скорую пришлось вызывать еще для трех человек.

«Алесь Пушкин моментально нарисовал много рисунков про нашу камеру. На одном из них был я»

Собеседник «Салідарнасці» говорит, что в какой-то момент и сами сотрудники, увидев результаты своей жестокости, испугались. Он попробовал этим воспользоваться.

— У меня из-за хронического заболевания начались проблемы с дыханием и кашель, и я подумал, вдруг мне поверят, что все гораздо хуже.

Медсестра на Окрестина не отличалась большим гуманизмом, давала согласие на вызов скорой — только когда видела, что человек уже без сознания.

Но мне она разрешила вызвать скорую, видимо, под впечатлением от предыдущих случаев. Приехал молодой фельдшер. Он, конечно, видел, что случай у меня не смертельный, но, спасибо ему, сказал, что мне срочно нужен рентген, что у меня может быть тяжелая форма ковида. Конкретно меня спас этот человек.

После я прошел медосвидетельствование, снял побои и даже отправил документы в РУВД. В те дни адвокаты предлагали бесплатно помощь всем пострадавшим, я проконсультировался.

Меня еще и следователь вызывал по этому поводу, расспрашивал обо всем так подробно, что мне показалось, будто бы он мне сочувствует и хочет помочь. Но мне показалось. На этом все и закончилось.  

О том, через что прошел, я рассказывал 16 августа на митинге и показывал свою синюю спину. Снимки с этим своеобразным перфомансом затем появились во многих СМИ.

Никогда не забуду атмосферу тех дней. До сих пор пересматриваю фото и видео. Вот, например, как мы ехали в обычном автобусе после митинга, и все пассажиры подпевали «Перемен», а потом в едином порыве кричали «Жыве Беларусь!».

Я ходил еще на много акций, пока они не прекратились. В начале ноября меня снова вызвал следователь: «Вы слышали, что были беспорядки, наверное, немного поучаствовали?». Я не стал отпираться.

Перед ним лежала толстенная папка с каким-то делом. В нем каждая страница была, видимо, посвящена одному человеку. Он открыл страницу с моим фото и неожиданно говорит: «Есть статья, согласно которой вы можете не свидетельствовать против себя. Будете ее использовать?».

Конечно, я согласился, и он сказал, что в таком случае я могу идти. На вопрос, не станут ли меня задерживать, ответил: «Пока нет», но предупредил, что могут вызвать еще, уже в другом качестве, не как свидетеля.

Это был очень понятный совет: уезжать. И я обратился в Байсол, они предложили мне маршрут. Но уехать не смог, не захотел оставлять детей, ожидал еще полгода, пока выехали они.

Павел не уехал и после выезда близких. Говорит, успокоился, стал налаживать жизнь, пользуясь тем, что больше его никто не беспокоил.

— К тому моменту я уже несколько лет был в разводе и даже зарегистрировался на сайте знакомств. Там познакомился со Светланой (имя изменено в целях безопасности — С.).

Мы долго не могли встретиться, так как оба работали на нескольких работах. Наконец, увиделись, но ничего не обещали друг другу, просто договорились по возможности встретиться еще.

Тогда я не думал, что это знакомство вообще продолжится, и тем более не предполагал, что будет это уже во время моего заключения. 

В тот раз задерживали меня жестко. Я как раз отдежурил ночную смену и рано утром вышел из здания осмотреться. И тут, как в кино, навстречу бус и параллельно бегут несколько человек в балаклавах с автоматами и кричат: «Мордой вниз!». Реально «маски-шоу».

Сначала я даже не понял, что происходит. Они на меня набросились, скрутили, в бусе заломали на колени и так ехали всю дорогу.

Привезли в ГУБОПиК. Там сначала, вместо здравствуй, последовало пару хороших ударов. После были какие-то дурацкие допросы. Перевезли в РУВД, заставили записать покаянное видео. Никак не мог повторить то, что они мне диктовали, делали дублей десять, наверное.

Поездка завершилась на Окрестина, я снова попал в одну из тех камер, где уже был в 2020 году. Женщина-следователь говорила, что дадут условно. Суд состоялся почти сразу. Но такого приговора я не ожидал.

Кроме года в колонии, мне присудили еще и коллективный иск на огромную сумму. Вместе со мной штраф должны были выплачивать люди, которых я не знал и даже в глаза не видел.

Однако, согласно их делу, мы вместе перекрыли, оказывается, все дороги в Минске. Позже узнал, что такие иски предъявляли еще множеству рандомных людей.  

Перед колонией Павел провел месяц в СИЗО Жодино, несколько месяцев на Володарке, в бывшем СИЗО №1, после рассмотрения апелляции — в Витебском СИЗО. В Новополоцк он прибыл через полгода после задержания.

— В ИК №1 уже было четкое разделение по отношению к политзаключенным и обычным зэкам.  

— В этой колонии был и Виктор Бабарико.

— Да, и лично я часто здоровался с ним за руку. Не то, чтобы я такой смелый, может, потому что не был в ШИЗО, знал только по рассказам, но не особенно боялся.

Несколько раз мы с ним встретились у кабинета, в котором оформляют разные бумажки. Там приходилось ожидать и мы даже парой фраз могли перекинуться.

До этого на Володарке встречал блогера Руслана Линника.

Также мне посчастливилось там встретиться с Алесем Пушкиным, которого перевели в нашу камеру. Правда, вместе мы провели только три дня до моего этапа в колонию.

Честно говоря, до этого момента я не знал, кто это. Познакомились, разговорились, оказалось, у нас даже есть общие знакомые. Этот человек меня поразил. Уже позже, конечно, я все о нем узнал и очень переживал за него, его смерть для меня стала настоящим ударом.

А тогда он моментально нарисовал много рисунков про нашу камеру. На одном из них был я, лежащий на нарах на третьем ярусе.

Алесь — очень общительный, очень открытый человек, такая кладезь доброты. Я был им очарован. 

Мы договорились, что он нарисует портрет моей дочки по фото. Перед отъездом на этап я оставил ему конверт с адресом. Он обещал нарисовать и выслать, но, думаю, что все его рисунки забрали.  

Алесь Пушкин — это, конечно, личность. Именно таким я себе всегда представлял настоящего патриота своей страны. Не только потому, что он красиво говорил на мове.

Но что он говорил, сколько он знал, сколько всего прошел, насколько мирно и оригинально выражал свой протест. Рассказывал про знакомство с Зеноном Позняком. Меня все очень впечатлило, общаться с ним было удовольствием.

Уже в Польше я попал на выставку его работ.

«Сейчас одна из моих первых задач — официально жениться на Светлане»

Павел вышел на свободу по окончании срока. Как и над всеми политзаключенными, имеющими «экстремистский профучет», над ним установили надзор. 

— Я был невыездной и из-за надзора, и из-за иска, который впоследствии мне помог выплатить один фонд. Ходил отмечаться в РУВД, слушал дурацкие профилактические беседы про трудоустройство, которое мне не грозило.

Однажды я записал беседу, но это обнаружили, забрали телефон, отдали специальному сотруднику. Так получилось, что мы остались в кабинете с ним вдвоем.

И вот он показывает мне кучу «запрещенных» подписок в моем телефоне, который я после освобождения так и не почистил, и со словами — «Ну, зачем же вы так» — сам все удаляет. Потом он еще и остальным сообщил, что у меня все было чисто.    

Наверное, это спасло меня от какого-то более серьезного наказания, однако с того момента мне нужно было являться в РУВД каждый день.

Начался просто абсурд. Утром мне давали направление на трудоустройство в очередное учреждение, я ехал туда, чтобы услышать, что у них есть приказ не брать на работу таких, как я.

Мне писали «отказано», но на следующий день выдавали новое направление, иногда в присутствии руководителя районной службы занятости, который сразу подтверждал, что никто меня на работу не возьмет.

Но меня все равно заставляли ехать и брать отказ. Смысл всего этого мне не постичь. Очевидно, это была просто наглядная демонстрация того, как тупо все устроено в стране.

Отдел милиции сделали ответственным за трудоустройство освобожденных, и они отчитывались, что всячески способствуют этому трудоустройству, не обращая внимание на то, что параллельно другие получили распоряжение категорически этому препятствовать.

Павел признается, что недолго выдержал этот цирк. В конце концов принял решение уезжать. Уехал он вместе со Светланой.

— Как сказал, до моего задержания мы встретились один раз. И вот после недели на Окрестина приезжаю в Жодино, и мне приходит посылка с письмом от нее.

В письме она объяснила, что посылку собирала с моими родственниками, и попросила проверить, все ли там есть, чтобы дослать остальное. Я удивился: с какими родственниками, мы сами едва знакомы.

А она, оказывается, всех нашла сама и с того момента стала мне писать. После приговора я честно объяснил, что мы не так долго знакомы и она может найти себе другого мужчину, лучшего и на свободе. К тому же, я тогда уже понимал, что не смогу оставаться в Беларуси, и об этом тоже ей сказал.

В ответ она написала: «Я с тобой», и ждала меня, и встречала. Поэтому и уезжали мы вместе.

— И все тяготы эмиграции проходили вместе?

— Да, за четыре года мы сменили несколько стран и работ. Был период, когда вынужденно жили в разных странах.

Сейчас одна из моих первых задач — официально жениться на Светлане. Но, поскольку у меня проблемы с документами, это очень затруднительный процесс.

Бывший политзаключенный делится и еще одной важной проблемой, которую не может решить самостоятельно.

— У меня посыпались все зубы. В первое время в эмиграции я не придавал значения зубам, нужно было выживать. Мне выплатили положенную бывшим политзаключенным тысячу евро. О другой помощи я тогда даже не спрашивал.  

А теперь, когда проблема стала неизбежной, пытался обращаться в разные фонды, но мне уже говорят, либо программа закрыта, либо поздно обратился, через три года после освобождения.

Сумма нужна неподъемная, больше 10 тысяч евро, так как нужно очень много коронок. Время усугубляет проблему, она переходит на челюсти.  

— Вы жалеете о том, что сделали в 2020 году, после чего ваша жизнь изменилась так сильно?

— Мой первый жизненный принцип: всё, что ни делается, все к лучшему.

Я так не думал, только когда получил приговор. Но потом на зоне убедился, что там адекватных людей не меньше. Уезжал из страны я с сильным желанием и даже уверенностью, что мы скоро вернемся.

Однако теперь, спустя четыре года, я хотел бы открыть свое дело в Европе, где очень большие возможности.

Про Беларусь думаю, что даже несмотря на отъезд такого большого количества людей, потенциал у нашей страны, именно человеческий, все равно огромный. И ей самое место в Европе.